Вставать не хотелось. Лёгкая ломота во всём теле просила продолжения сна, но ясность в голове весело требовала движения, как лекарства от ломоты. В начале сезона всегда первые две недели маршруты выматывают, а потом уж всё равно: что под гору, что в гору, и даже с сигаретой не задыхаешься. Так вот, в начале сезона я и заставлял себя покинуть тёплый спальный мешок и выбраться в прохладу майского утра. Без особого энтузиазма ещё и потому, что в маршрут идти предстояло по зарослям тальника, который с утра в росе, а это значит, что до обеда будет хлюпать в сапогах… Вернее, до обеда ты мокрый с ног до головы, а с обеда только спина под рюкзаком. Но деваться некуда, работа - есть работа…Пока я выполнял все ежеутренние процедуры, туман рассеялся и небо показало, что день будет солнечным и максимально благоприятным для маршрута. По сложившейся традиции, кружку крепкого чая я выпил, сидя на чурбаке для колки дров, ”вприкуску” с сигаретой. Проходчики ушли рано, может, за час до моего чаепития – у них сдельщина – что нароешь, то и на стол накроешь. Из геологов один Лёня Рябец оставался камералить в лагере, Витя Дазиденко ушёл вверх по Шатаю, Серёга Пожидаев, уж на что копуша, тоже ушёл на Саргаю, а я всё высиживал чего-то, лень свою ублажал… Но сиди, не сиди, а идти надо… Встал, одел полупустой рюкзак, карабин закинул за правое плечо, левой рукой перехватил молоток как трость и вперёд - Муртинский голец ждёт. Радовало, что с километр по тропе роса уже сбита мужиками, ушедшими первыми, и начну мокнуть лишь, когда сверну с тропы. По тальнику от лагеря была нами прорублена тропа метров триста, по которой выходили все, куда бы ни шли, а дальше уже у каждого своя. Метров через сто от лагеря  вписываюсь в очередной поворот и отмечаю про себя, что за следующим будет валёжина, через которую сходу не перешагнёшь. Смотрю под ноги, поворот – вот и обомшелое бревно в трёх шагах. Поднимаю взгляд – ступор!.. С той стороны бревна в двух метрах возвышается громадой Хозяин на задних лапах! Я похолодел – ”кранты, кина не будет…” Бесполезно нервно сжимать молоток и теребить ремень карабина. Мысли в голове побежали, завертелись, напирая и вытесняя друг друга: ” Ё-моё, ему только упасть вперёд и он меня накроет. Здоровый зараза. Если карабин сдёрнуть, то, падая, можно успеть выстрелить, а куда попадёшь? Руку с молотком ему в пасть сунуть, если полезет. Пасть закрыта, смотрит выше меня куда-то. Похоже, и у него паника в глазах мелькнула. Столько народу прошло, что его понесло-то? Тоже мокнуть не хочет? Хоть бы повариха там брякнула чем. А вдруг наоборот, как они реагируют на резкий звук? А может, самому заорать? Шевелиться нельзя – это точно. Попробовать тихонечко назад отступить? Ноги как вросли в землю, надо, всё-таки, отступать и мирно что-нибудь говорить. Горло пересохло…” Мишка потянул носом воздух, глубокий вдох, весь как-то ещё больше стал и… неожиданно опал и исчез!? На том месте, где стоял грозный Хозяин тайги только парящая приличная (вернее, неприличная) куча экскрементов. Стою в ступоре, ничего ещё не понимаю. Кровь прилила к голове, руки предательски трясутся, да и вообще, не по себе как-то. Подумал: ”Вот теперь кучу дерьма ещё обходить будем каждый день.” Сил идти куда бы то ни было не было. Сел на бревно, отложил молоток и карабин, достал сигарету, спички, а руки всё трясутся. Посидел, покурил, вроде, отошёл. ”Куда же медведь, всё-таки, делся? Кажется, вправо от меня тень мелькнула.., а, может быть, и влево… Пойти глянуть что ли? Нет уж, никуда я сегодня не пойду, вернусь в лагерь – будем с Лёней камералить. Да и липкий пот надо смыть, ну, не герой я.”

                                                                               ”Se non e vero, e ben trovato”

                                                ”Если это и неверно, то всё же хорошо придумано” (ит.)

                                          Под Новый год, 31 декабря…

”… Тело было чертовски послушным, я чувствовал каждую мышцу и гордился невероятной надёжностью работы своего организма. Разгорячённые долговременным бегом, мы не чувствовали никакой усталости и ходко рысили за нашим вожаком по переметенному снегом льду Большой Реки... Ещё вчера мы валились с лап от усталости и голода, продираясь по грудь в снегу, в вершину ручья, где должны были перехватить стадо оленей. Мы вели их уже много солнц, они шли ходко по вершинам: среди них не было ни детёнышей, ни стельных самок. Рыхлый снег мешал преследованию, животы сводило от голода, и надеялись мы только на мудрость своего вожака. Вчера он увёл нас с оленьего следа в долину Большой Реки, в которую впадал тот самый ручей, который отнял наши последние силы. Когда мы по нему поднялись к самому перевалу и по команде Грозноглазого залегли, то, хватая разгорячённой пастью снег, я молил показавшуюся за деревьями Великую Луну не торопить оленей, которых мы обогнали, благодаря опыту вожака. Моё тело ходило ходуном, сердце стучало у самого горла готовое выскочить, и только снег, которым я пытался утолить голод и жажду, вернул его на место и успокоил. Ждали мы не долго – ещё Великая Луна не поднялась над чёрными пихтами, как Грозноглазый прижал уши, подобрал под себя напружиненные лапы и вытянул хвост в струну. Мы замерли готовые к погоне, силы вернулись к нам. Крупный самец первым показался из-за деревьев и встал, задрав голову со своими опасными рогами. Он смотрел мимо нас на поляну, по которой они должны пройти, и слышно было, как он втягивает воздух своими трепетными чуткими ноздрями. Лёгкая позёмка мела в нашу сторону, и мы слышали все запахи столпившегося за ним стада, хруст молодых веток отгрызаемых оленями и даже пряданье ушами некоторых из них. Велика мудрость нашего вожака Грозноглазого – пошли олени. Мы вжались в снег и уже не видели ничего – мы не спускали глаз со своего вожака. Топот многих копыт, шорох снега, фырканье оленей движется на нас, всё ближе, вот уже мимо, мы в центре.., - дрогнул хвост Грозноглазого и тут же он взвился над снегом к добыче и мы следом, лишь на полкорпуса уступая. Только на один миг замерли удивлённые олени и кинулись в сторону  и дальше, за своим вожаком, но это был наш миг удачи и две безрогих самки остались на снегу окроплённом собственной кровью… Это был наш пир. С жадностью мы рвали шкуру, мышцы и сухожилия, добираясь до горячих и нежных внутренностей… Потом тут же лежали с туго набитыми животами в сытой полудрёме. Просыпались и снова ели, выбирая куски повкуснее из оставшегося. Чернохвостый с Широколобым затеяли драку из-за места у шейных позвонков – молодые, всё выясняют кто старше. Вставать не хотелось, тем более уходить от остатков замёрзшей оленины, но Грозноглазый поднялся и решительно знал, куда и когда нам двигаться. По своему же следу мы скатились к Большой Реке и двинулись вниз, полностью доверяя опыту своего вожака. Сытому по льду бежать легко, не то, что голодному пробиваться сквозь сугробы.

…Тело было чертовски послушным, я чувствовал каждую мышцу и гордился невероятной надёжностью работы своего организма. Разгорячённые долговременным бегом мы не чувствовали никакой усталости и ходко рысили за нашим вожаком по переметенному снегом льду Большой Реки. Грозноглазый замедлил бег, поднял нос вверх и остановился. Теперь и я почуял опасность – нестойкий запах двуногих. Медленно мы продвинулись ещё вперёд, запах стал устойчивей. Вожак сделал несколько шагов и уткнулся носом в лёд. Его поведение не говорило об опасности, но у меня волос поднялся на загривке, когда я увидел след двуногих. Что-то, всё-таки, успокаивало кроме поведения мудрого вожака.., и я понял – двуногие не пахли оружием! Шерсть на моём загривке улеглась, но чувство опасности не проходило. Мы все выжидательно уставились на Грозноглазого. Вожак окинул нас оценивающим взглядом и уверенно пошёл по следу двуногих в лог. След был довольно свежим, но не горячим, встреча предстояла не скоро. Двуногие протоптали хорошую тропу, и мы легко рысили по ней ”нос-в-хвост” не затрачивая усилий на борьбу со снегом, которого здесь было достаточно. Я, в который уже раз, почувствовал уважение к мудрости вожака – пойти по следу опасных двуногих вместо того, чтобы выбиваться из сил тропя свой путь. Но чувство опасности не покидало меня, хоть я и полностью доверился опыту старшего. Начинались сумерки, и мы шли по следу двуногих. Впереди поворот за каменную стену и вожак сбавил ход, перешёл на шаг и замер, подняв голову на стену, будто заглядывал за неё. Я замер и тут же волос на загривке непроизвольно поднялся – я услышал шаги двуногих! Они шли на нас! Мы легко можем уйти и даже не попасть им на глаза, но вожак медлит, что-то вынюхивая за скалой, неужели он видит сквозь камень? Сзади заволновались Широколобый и Чернохвостый, заперебирали лапами на месте, Седомордый и Длинноногий замерли так же как и я и не сводили глаз с вожака. Грозноглазый обернулся, мы подобрались под его взглядом. Глаза и вид вожака нам ясно дали понять, что бегства не будет, что необходимо быть предельно внимательными и следовать за ним, что мы и сделали. Он повёл нас на двуногих! Когда мы так же ”нос-в-хвост” обогнули каменную стену, то увидели их сразу и остановились. Нас приходилось по пол стаи на каждого двуногого, но голос предков во мне запрещал и целой стаей нападать даже на одного двуногого. Двуногие тоже встали, нас разделяло расстояние в три хороших прыжка. У Грозноглазого даже  волос на загривке не поднялся, он повёл носом по сторонам, оглянулся на нас и пошёл с тропы по грудь в снегу на склон. Мы стоим. Грозноглазый отошёл на четыре прыжка, развернулся и сел. Посмотрел на двуногих, потом на нас и начал вылизывать свою грудь не спуская глаз с нас. Я дошёл до места, где свернул вожак и, развернувшись в другую сторону, погрёб на противоположный склон. Отойдя так же на четыре прыжка, я развернулся и сел. За мной следом двигался Седомордый, он остановился между мной и Грозноглазым, посмотрел на меня, затем на него и пошёл по его следу, заняв место рядом с вожаком. Длинноногий не поднимая головы, без остановки прошёл прямо ко мне и сев, так же, как и Грозноглазый, начал вылизывать свою шкуру. Чернохвостый вприпрыжку проследовал к вожаку, а Широколобый наоборот очень медленно и, как бы ища место, куда поставить лапу, проследовал к нам с Длинноногим. Мы не спускали глаз с двуногих, но морды к ним не поворачивали. Я опустил голову и начал выгрызать лёд между когтями. Двуногие внимательно следили за нами. Угрозы я не чуял, но запах доносил напряжение двуногих и чувство опасности не покидало меня. Я вздрогнул когда скрипнул снег под лапами двуногих, но не переменил позы, глядя исподлобья на них. Двуногие медленно шли между нами. Они даже не остановились обнюхать наши следы, так медленно и скрылись за каменной стеной. Грозноглазый поднялся, зевнул, потянулся и, как будто он постоянно встречается с двуногими, не спеша вышел на тропу и зарысил вверх по логу, уводя нас из этих снегов в степь за оленями…”

Проснулся я сразу, как от толчка. Хрень какая-то снилась благостно-тревожная, надо будет вспомнить… Башка не трещит – уже радует, но тело расклеилось, какая-то дряблость в организме. Ещё бы не дряблость – сколько вчера водки выжрали, ладно хоть я пивом не запивал, а некоторых, похоже, спасать придётся… Вот и встретили Новый Год не в городе, а, как и планировали, в глухой деревне Малая Сыя. Не такая уж она и глухая, впрочем. Тридцать дворов местных пенсионеров, да спелеологи уж несколько избушек скупили, вот по праздникам и собирается орава красноярцев, томичей, новосибирцев, новокузнечан и прочая, и прочая… А чего ж не собираться-то? – места здесь красивые, пещер одних в округе не меньше полусотни, считая и небольшие, стоянки древних ”человеков”, рисунки наскальные, а уж воздух – хоть на хлеб мажь… Вчера и мы с утра нагрянули своей сборной томско-красноярской кодлой. Пока народ на стол готовил (чо всем толкаться-то), мы с Васькой решили сбегать в Кирилловскую за инструментом. Летом ещё ковыряли там щелюгу одну, да и бросили кайло, кувалдочку и прочие приспособы для расширения того, что Мать Природа в пещерах для нас не расширила. Взяли с собой ”чефирбак”, перекусу на раз и налегке пошли. От деревни до пещеры километров девять, однако, будет. Пять из них по дороге, а там через реку в ложок и пошли снега тропить по эт самое, ”вопщем вам по пояс будет”, да не, вру, конечно: чуть выше колен и было-то. Дошли нормально, нашли ”струмент”, чайку заварили, посидели – хорошо!, после городов-то. Дело к сумеркам, надо засветло хоть на дорогу выскочить. Пошли. Васька впереди, следом я. У Васьки кайло в руке, у меня в одной зубило, приваренное к рукоятке из арматуры, в другой пика от отбойного молотка. По своему следу легко шагается, да и вниз - не вверх. Ходко пошли, не мёрзли в общем. Вот и скалка рядом – дайка диабаза торчит, её обогнём, а там и до реки - рукой подать. Васька встал, как вкопанный, я на него чуть не налетел– ”Чо за дела?!” Выглядываю – ”Раскудрит твою налево – волчары!” Шесть штук!! От нас метрах в пятнадцати – не больше!!! Тут у меня шерсть на спине дыбом поднялась: ”Чо делать? Ё-моё, каво тупой пикой да зубилом им сделашь-та? Башку проломить, может успеешь одному, а другому чо? – руку в пасть совать по локоть, а другой душить или чо? Ох, щас чо-та бу-у-у-удет…” Волки – красавцы, всё-таки: крупней овчарки на голову, шерсть лоснится, отливает пепельно-коричневатым, сытые, глаза у переднего внимательно-спокойные... ”Сытые?., ну, конечно, сытые!, на хрен мы им сдались, с нами ещё воевать надо, да и, поди, железом от нас прёт за версту!, может, уйдут?.. Щас учуют чо я сцу и кинутся, заразы.., Всё, успокоились, вида не подаём…” Серый поднял башку, поводил носом и спокойно свернул с тропы на склон. Отошёл метров на столько же, как до нас и уселся, падла, как ни в чём не бывало, на нас даже не смотрит, блох в шкуре что ли гоняет? Остальные, как по команде: один влево, один вправо – разошлись по склонам и уселись, занятые своими делами, с понтом – умные твари! ”Чо делать?! Сквозь строй идти, а вдруг нападут? Не, надо идти, раз уступают…” Васька шепчет: ”Идём медленно, смотрим внимательно, не оглядываемся…” Пошли. Волки - ноль эмоций, сидят себе, прихорашиваются, заразы… У меня аж пальцы свело, как я в железо вцепился, а шерсть на спине так и стоит дыбом, идём… Обогнули скалу, уже не должны нас волки видеть, оглядываюсь и Ваське хрипло: ”Не видать, наверно, дальше пошли…” Васька: ”Один хрен, идём, пока, не спеша”. Метров двести, может мы и не спеша шли, но темп постепенно увеличивали и, когда пересекли реку и вывалились на дорогу, то пар от нас валил, как будто мы марафон бежали не на жизнь, а на смерть. Тут нас как прорвало: ржач напал аж до слёз. Поиздевались друг над другом, рекомендуя перед деревней из штанов всё вытряхнуть. Покурили, успокоились и пошли на Сыю. Всю дорогу вспоминали разные случаи: как волки в Трошкино в прошлом году отару овец полностью вырезали, да, несколько лет назад, говорят, учительницу со школьником загрызли недалеко от Ефремкино.., да, может, и присочиняли чего… В избу мы ворвались бодрые, и никому ни полслова, прямиком к ещё не полностью накрытому столу. Васька бутылке водки башку сворачивает и, не обращая внимания на удивлённое: ”Э-э-эй, вы чо, оборзели?!”, разливает по кружкам. Мы берём, чокаемся, выдыхаем: ”С Днём рожденья!” и, естественно, выпиваем до дна. Народ остолбенел от непонятной наглости, когда Васька начал разливать вторую бутылку, и снова: ”С Днём рожденья!” Потом уже взахлёб начали рассказывать, перебивая друг друга, но всё сводилось к одному – у нас ”шерсть на спине стояла дыбом”. Правда, от кого-то прозвучало, что волки оказались умней, но этого, как-то, никто не заметил…

    Чапа – это болонка, не известно как объявившаяся при кухне. Возможно, кто-нибудь из бичей взял её в вертолёт, а, может быть, и сама заскочила: были в экспедиции такие собаки, которые летали с участка на участок самостоятельно – при погрузке крутятся рядом, а затем устраиваются среди багажа и, то незамеченными, а то и с молчаливого согласия полевиков и лётчиков летят в “поле”. Так за сезон несколько участков и посетят – летние каникулы просто.

    Как-то, выдался нам двухдневный маршрут на поисках марганца. Нам - это двум маршрутным парам - Сергею Пожидаеву со студенткой Галей и мне со студенткой Ниной. Начало маршрута у нас было в разные стороны, а к вечеру мы встречались в одной точке, ночевали и продолжали маршрут в сторону лагеря уже вместе.

Чапа, обычно от кухни ни ногой, а тут увязалась с нами; и гнали её, топая ногами и свирепо, как нам казалось, тараща глаза, и веткой замахивались – ни в какую - так позади и бежала следом, пока не отошли достаточно далеко, когда она уже смело начала путаться в ногах и лезть к студенткам на колени на привале. Дальше Сергей с Галей продолжили маршрут по тропе дальше вдоль русла, а мы с Ниной пошли круто в гору и без тропы, и Чапа, как существо разумное, предпочла тропу.

    …Встретились мы уже в сумерках, уставшие, голодные, но воодушевленные встречей и с Чапой в том числе. Развели костёр, вскипятили чай, разогрели тушонку, причём, если мы с Сергеем свою съели сами, то девчата больше скормили Чапе. Затем мы костёр увеличили до размеров пионерского и, когда он прогорел, очистили кострище от углей, набросали лапника и, уже сверху, расстелили брезентовые чехлы от спальников. Вместо крыши растянули полиэтилен, и ночлег готов. Ночи в августе уже достаточно прохладные, поэтому студенток мы определили в середину, а сами легли по краям. Заснуть сразу не получилось - разогретая костром земля заставляла ворочаться с боку на бок, затем мы все вылезли из чехлов и легли сверху, но ворочались ещё долго и заползли в чехлы лишь далеко за полночь. Умная Чапа свернулась в траве в трёх метрах от нас и, похоже, единственная выспалась на славу. Утром, умывшись и перекусив, двинулись по маршруту вчетвером в сторону базы отряда. На документируемых обнажениях, Галя мгновенно засыпала, свернувшись вокруг собственного рюкзака (и как Серёга с ней в маршруты ходит?), Нина радиометром делала замеры, Сергей описывал, а я брал образцы. Так и на этом выходе светло-серых известняков всё было как обычно: Галя мирно спала, Нина записывала показания радиометра, Чапа где-то по кустам мышковала (или бурундуковала), Серёга в пикетажную книжку заносил смесь фактов с собственной фантазией, а я разглядывал очередной образец. Интересный образчик, надо Сергею показать. Протягиваю руку с камнем Серёге, поднимаю глаза, а он сидит, замерший как статуя, уставившись в одну точку. Перевожу взгляд вслед за Серёгиным и столбенею – медведь! Стоит на четырёх лапах боком к нам, только голова повёрнута. Светло-бурый, почти рыжий, шерсть лежит ровно, как будто только из-под расчёски, красиво поблёскивает на солнце. Почти собака, но такая огромная! И глаза как у собаки, но совершенно дикие, жёсткие и абсолютно не предсказуемые – другой мир внимательно глядел на нас – чего от него ждать? До него метров пять – не больше – в полпрыжка достанет при желании. Не успел я толком испугаться, слышу, Чапа затявкала и ломится где-то сзади сквозь кусты в нашу сторону. Вот тут у меня всё и похолодело внутри: сейчас мишка её порвёт, а от запаха крови и на нас кинется!.. Мишка же морду чуть приподнял, носом поводил и очень не спеша, вразвалочку развернулся и скрылся в кустах вниз по склону. Между нами за ним пролетела Чапа – всё, прощай… Внизу панический встявк Чапы и, не прошло и секунды, как Чапа пулей прилетает с противоположной стороны и тычется в ноги ко всем по очереди, пытаясь спрятаться. Проснулась Галка, разбуженная поскуливанием и требовательными толчками взволнованной болонки. Когда она узнала, что явилось причиной чапиного волнения, горю её не было предела и, уже нам пришлось её успокаивать и удерживать от желания догнать мишку и рассмотреть его так же тщательно, как это удалось нам.

Студентка Галя больше никогда не спала в маршрутах.

Чапа больше никогда не ходила в маршруты, а ела исключительно сгущённое молоко и тушонку из рук студенток, которые, возможно заслуженно, считали её своей спасительницей.

    Стоял август.., помню, ибо ночи были уже холодные, а днём ещё жара стояла (градусов 25 по Цельсию), гнус днём не надоедлив был, а ночью домогался, окаянный)). Стояли мы тогда на участке "Кедровый" вели поисково-оценочные работы на хризотил-асбест. Лагерь стоял под горой Становой Хребет на водоразделе между рр Красная речка, Ивановка и чуть дальше Кия. Все работы велись наверху, потому и стояли к работе поближе, а так, как правило, стоим на реке, где всегда веселей, в смысле рыбалки, транспорта и прочих водных процедур. А с "Кедрового" на рыбалку бегать не ахти как удобно было - вниз круто по склону около часа до Красной речки, где хариузишка был некрупный ( до 400 грамм), затем вверх, по тому же крутяку, уже меньше, чем за 2,5 часа не управиться - тяжек подъёмчик. Работы было вдосталь: и буровые, и канавы, и шурфы, и плюс детальное описание обнажений с бороздовым опробованием, где присутствие геолога обязательно, ибо не совсем все советские рабочие относились к делу с коммунистическим задором, а, точнее, даже совсем не все, и ИТээРовский надзор был крайне важен для спокойного написания отчёта по завершении работ. Но о работе, пожалуй, хватит - это так, для общего представления, как в старом анекдоте:"...этт я чтобы в разговор встрясть..."

    Как-то, так получилось, что выдалось у нас три дня сплошной камералки, то есть, по тайге шлындать не надо, а сиди себе по палаткам и приводи всю свою документацию в порядок. Ну и решили мы с начальником отряда Лёней Рябец сбегать по рыбку подальше - на Среднюю Терсь( это километров 15 будет). Вышли утром пораньше, скатились вниз до Красной, заодно зашли на насосную ( воду на буровые подаёт) оператора проведать, а то, пока насос нормально работает, он там один как сыч и словом перемолвиться не с кем, кому захочется за три километра тащиться лясы точить. Это когда нет воды, вот тогда у него много народу собирается и все норовят лично поговорить и даже покричать. Посидели с Петровичем, чайку попили с сигаретой, а он нам все свои новости выложил: и вода, мол, упала  (устал запруды прудить), и хариузишка, де, измельчал, и рябчик на манок ещё не пошёл, и мишка в округе, как бы, кедрушки метит, территорию столбит... Ну, покурили, приободрили Петровича, да ходом на Терсь, день хоть ещё и не короткий, но надо и нарыбачиться и вернуться успеть затемно.

    О рыбалке-то что говорить - рыбалка, она и на Терси рыбалка... Дело к вечеру, мы по кану хариуза взяли (килограмм по десять кан-то), и неплохого, хотя и вразнобой и 400-граммового и по 800 попались (куда ж им деться-то - кушать все хотят). Пошли назад ходко - по Терси настегались, а Красная внизу без ям и сплошь заросла тальником - не размахнёшься удилишком-то. Удилища тогда были дефицитные, рижские по 20 рублей по знакомству привозили, да надставыш делали из сухой пихтушки, чтобы удилище получалось метров шесть-семь. Надставыш и опорой при переправе вброд служил и удлинителем удилища и палкой-выручалкой в других когда-никогда ситуациях. Так что, ходом идём с рюкзаками под 15кг и по палке в каждой руке (палка и удочка). До подъёма в гору к лагерю осталось с километр - одна излучина, и место как раз клёвое - перекатик и яма под водопадом - последнее рыбное место. Что-то чувствую, недонасытился я рыбалкой, дай, думаю, ещё часок постегаю, а то когда ещё вырвемся. Лёне предложил, он ни в какую. Ну и ладно, до лагеря три часа ходу, я остаюсь, Лёня уходит.

    Помакал поплавок ещё, поймал штук 5-7 хариузков да и собрался в гору. Удилишко сложил, смотал, рюкзак упаковал плотно - и удилище впихнул и фотоаппарат сверху положил, в руках один надставыш остался, нож на поясе да рюкзак за спиной - можно и в гору, а то сумерки начали подкрадываться, солнце лишь макушки гор освещает.

    Тропа идёт полого наискосок по склону, затем начинается курумник, заросший мхом и кустарником уже, по которому крутовато в гору, а за ним поляна с травой в рост и редколесьем, опять довольно полого, а за поляной, почитай, до самого водораздела крутяк. Пошёл с настроем без передышки добежать, к поляне выскочил, смотрю, впереди рябинка над травой ходуном ходит, кто-то ворочает её, знать, внизу, а в траве не видно - пучка выше тебя ростом. Понятное дело, первая мысль - медведь! Я тихонько в сторонку, тут рядом пихта от одного комля три ствола расходятся вверх. Приподнялся на полметра меж них, гляжу, а из травы морда чёрная к рябинке тянеся, до чего здоровая! и белый треугольник пониже как у гималайского. Вот тут мыслишки в голове быстро завертелись:"Откуда тут гималайскому взяться? - да они такими огромными и не бывают. Эх, фотоаппарат в рюкзаке, а, впрочем, и не получится - сумерки. Бежать можно только вниз по склону - медведи по крутяку вниз бегают плохо (задние лапы длиннее передних), но там курум, можно и самому ноги переломать, да и высоту терять жалко, всё одно потом подниматься, ага, если жив останешься, о, ё-моё, рыбу учует в рюкзаке - не отстанет, оставить рюкзак.., ага щас, для него ловил. Вдоль по склону бежать бесполезно, в гору тем более, да и через него, он, конечно, оторопеет на минуту, но потом враз очухается - шансов нет. Полезу на пихтушки, там три вершинки, есть место для манёвра, и буду его по лапам ножом бить, авось отстанет..." Всё, решение принято - полез, не снимая рюкзака, стараясь потише, но сучки сухие, не поднялся и на два метра - щёлк! - я замер и взглядом в рябинку - что там мишка-то?.. А он там тоже замер на какие-то секунды и вдруг поднимается из травы такая гора за два метра в холке, абсолютно чёрная и голову поднимает - ё-моё, я таких здоровых в жизни не видывал - лось! Красавец, рога как ковш небольшого экскаватора (первое сравнение, что пришло мне в голову), чёрный весь, только в подбрюшье рыжина. Повернулся в мою сторону, я в восторге заорал что-то типа:"Эге-гей! Уээууу!", он только ушами пряданул и очень не спеша, давая мне на него налюбоваться пошёл в тайгу, лопатки как жернова ходят, мыслишка мелькнула:"Как по этим лопаткам бы из карабина..."- отбросил напрочь - на такую красоту у кого ж  рука поднимется-то... Слез с дерева “гроза медведей”, подошёл к рябинке (метров 7-8 и было-то), лежал красавец, отдыхал, поди, Лёню пропустил и, решив, что больше геологи здесь шастать не будут, устроился на ночлег...

    До лагеря я минут за 40 долетел и не слышал больше, чтобы кто мой рекорд побил)) 

 Генке не доверяли носить воду, и это была самая большая обида в его, такой ещё недолгой жизни. Воду в госпиталь носили военные из выздоравливающих, а это были единственные люди к которым Генка себя мог причислить,- ну, действительно, не с санитарками же ему равняться и, тем более, не со старой бабкой Лушкой с которой он делил каморку в кочегарке бывшей школы, а теперь прифронтового госпиталя. Может быть, госпиталь и не являлся прифронтовым, но Генке очень нравилось это слово, которое причащало Генку к общему делу всей страны, ставило его в один ряд со всеми взрослыми и даже со сводками из репродуктора. Именно эта чёрная тарелка заставляла всех бросить свои дела и, замерев, внимать каждому её слову. Генка не всё понимал из сводок, но после каждой трансляции чувствовал такой прилив сил, так заряжался осознанием приобщённости к общему делу, своей необходимости, что сам бежал в прачечную, где его ждала ненавистная обязанность – сматывать выстиранные и проглаженные бинты. Ненавистная не потому, что Генка ленился, а потому, что этим занимались только санитарки и, значит, это была не мужская работа. Бинты не кончались никогда, поэтому крутить приходилось много, и только, когда у него уже получались не аккуратные ровные края, а ”чёрт те что и сбоку бантик”, как говорила красивая Полина, его отправляли на колодец ”промыть глаза холодной водой и побегать”. Ещё красивая Полина говорила, что Генка уже намотал бинтов, которых хватило бы до луны и, даже ”обмотнул” один раз саму луну, и как только он перевяжет её так же хорошо, как это делает доктор Шнуров, так и кончатся бинты. Но Генка ей не верил – всегда она с ним как с маленьким – он точно знал, что когда бинты заканчиваются, красивая Полина приносит из каптёрки новые простыни и рвёт их своими сильными и ловкими руками на ровные полоски, которые и становятся бинтами. Бинты из новых простыней Генке сворачивать нравилось – они получались плотные и абсолютно ровные - ”как из аптеки до войны”…

   В вагончике было душно. ”Последнее полено явно лишнее”, – подумалось мне, - ”Пора свитер снимать”. За окном захрустел снег – кто-то шёл ко мне, либо на склад продуктов, который занимал вторую половину ”ИТээРовского” вагончика. Слышно как зашоркал веником по валенкам, значит ко мне. В открывшуюся дверь шагнул Ероха – очень неплохой проходчик – шурфы бьёт, только успевай документировать.  

   -   Начальник, ёк-мокорёк, ты када ышшо вкладыши в прохоря обещал, так ить и обовшиветь можно, - с порога атаковал Ероха, одновременно доставая из кармана телогрейки ”Приму”, и усаживаясь на чурбачок, который успел подвинуть ногой ближе к выходу и усаживаясь на него привычно и без опаски. Закурили.

-   Ты прохорями и сапоги называешь и портянки, а теперь ещё и спальник что-ли?                           

   -   Дык, прохоря они и есть прохоря, - затянулся с хитрым прищуром Ероха. Никогда не поймёшь, то ли лукавит, то ли действительно всё у него ”прохоря”.

   -   Обещала Петровна с продуктами дослать, борт на завтра нам планируют, напомню ещё по связи с утра. Всё?

-   Курево заказали?

-   Неужели  кончилось?

   -    На складе, дык, пачек полста и всё, - затягиваясь и не отводя взгляда от печки, продолжал Ероха. Поговорить зашёл, и всё равно о чём, это к осени, когда непогода зарядит и вертолёт будет редким гостем, да завхоз заявки урезать начнёт по своему усмотрению:”Конец сезона, чего зря возить ”зад-перёд”, вот тогда мужики начнут волноваться всерьёз, сколько чего осталось да сколько заказали, а в апреле всего завозится с запасом – всё лето впереди

-   И у каждого, наверно, пачек по пятьдесят затарено?

-   Дык, на складе-та каво там осталось-та, - продолжал гнуть своё Ероха.

   -   Ты мне лучше скажи, куда у вас вкладыши уходят, в конце года же по новой паре получили? Чего я от Петровны выслушал представляешь? И права ведь, - я пересел к печке, открыл дверку лежащим рядом поленом, забросил внутрь окурок, прикрыв дверку неплотно – она у меня не дымила и я люблю иногда посидеть у приоткрытой печурки и смотреть на огонь – чем пламя так завораживает? Похоже, тем, что жизнь в нём неугомонна, теплом обдаёт и дрова потрескивают, подгорая, смещаются – всё равно, что с живым существом общаешься, да к тому же доброжелательным, тепло дающим.

   -     Акт на списание я составил, якобы сгорели ваши тряпки новенькими из-за лопнувшего от    старости аккумулятора, пропитавшись щёлочью.., вот такую ахинею отправил в контору…

   -     Мабуть, охотники были да прибрали.., - неуверенно проговорил Ероха и поднял глаза на меня. Минуту мы смотрели друг другу в глаза, оба понимая, что ни охотники, ни кто другой  здесь не при чём, но так не хотелось верить, что кто-то из своих…

   Зимой на участке остаётся лишь бригада проходчиков из восьми старых полевиков, да буровиков четверо, да тракторист, да повариха, ну и кто-либо из геологов на документации шурфов и скважин и за начальника участка – небольшой коллектив, живущий в четырёх избушках в 120 км от базы экспедиции и ведущий поисковые работы на марганец. Основные работы ведутся летом, когда на участок вылетает вся партия и тогда здесь и проходчиков в два раза больше и буровая не одна, а четыре-пять и геологи все – на базе остаются лишь начальник партии и завхоз для обеспечения ”поля”.

-   Как там Лучшев, всё лунатит по ночам?

   -     Однако, не ладно с ним, сам не помнит ничо, а мужики не спят, как бы чего не

вышло. Всё от ”мессеров” прячется, а в избе-то мало ли чо – печку свернёт ли, сам ли на улицу вырвется – догляд нужон.

   -     Ты смотри, а ведь днём всё нормально и работает хорошо.., может у него ассоциации гула дизеля с ”мессерами” этими, с вечера наслушается.., ведь сколько лет прошло когда его пацанёнком гоняли фрицы… Ладно, завтра бортом улетит, подлечится – устал мужик.., ты скажи ему пусть собирается, завтра борт нам железно обещали.

   Прошла неделя, как отправили мы вертолётом Генку Лучшева, когда по рации начальник партии нам сообщил, что определили его в психиатричку пока на сорок дней, как врачи сказали. По прилёту рюкзак его к Петровне на склад сдали, а тут вещи понадобились ему и достали рюкзачок, а он битком набит бинтами из новеньких простыней, то есть наших вкладышей.